К 200-летию Лермонтова

04.10.2014

Белинский в письме  Боткину: «Недавно я был у него в заточении и в первый раз поразговорился с ним от души. Глубокий и могучий дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий и чисто непосредственный вкус изящного! О, это будет поэт с Ивана Великого! Чудная натура!.. Я с ним спорил, и мне  отрадно было видеть в его рассудочном, охлажденном и озлобленном взгляде на жизнь и людей семена глубокой веры в достоинство того и другого.!»  (1840 г).

Очень характерная мысль: помимо могучего ума отмечен глубокий и чисто непосредственный вкус изящного. То есть - стремление к совершенству, гармонии и – в идеале – к красоте, которая, по выражению другого классика, спасет мир. Ум – умом, рассудок рассудком, это важно. Чаще – в науке, политике. А в поэзии подчас именно  этот «непосредственный вкус изящного»  ведет втора к художественному открытию,  это  дает дорогу постижению правды во всей ее полноте и сложности, не сразу объяснимых с помощью догматов и формальной логики. Сколько «правильных», «нужных народу» , отмеченных наградами, сочинений промелькнуло за все эти годы, не оставив следа в народной душе  из-за отсутствия в них этой самой подлинной красоты, чуда поэзии. А, следовательно – подлинной истины.

В лучших вещах Михаила Юрьевича Лермонтова заключено что-то магическое, таинственное. Да и каждая строка насыщена этим током и может звучать как готовое, цельное произведение. Попробуйте скороговоркой, так сказать, буднично произнести: «Белеет парус одинокий»  или: «Выхожу один я на дорогу». Не получится. От каждой подобной строчки веет духовно, нравственно прекрасным, словно ароматом от расцветшего куста… Покойный Михаил Светлов, встречаясь, нередко шутливо интересовался: «Ну как, старик, написал «Выхожу один я на дорогу?».  По его мнению, это лучшее стихотворение вообще на свете. Эталон! И каждый стихотворец должен мечтать написать подобное… Пожалуй, так оно и есть.

И такие строки так автономно живучи, что не переносят соседства с иной стихией. Как кому, а мне даже музыка, мелодия, так сказать, мешает их восприятию. Песенные, сугубо песенные, сочиненные для пения, тексты в этом смысле лишь условно можно назвать стихами. В прошлом я нередко находил утешение в нелегкий час, воспроизводя в памяти это стихотворение, переключаясь на то, как «пустыня внемлет Богу и звезда с звездою говорит». А вот когда появился прекрасный романс на эти стихи, уже поэтический заряд слов как бы разбавился чем-то пусть и очаровывающим, но затеняющим первоначальное  впечатление. Тонкости смысла словно бы разбавились. И воспроизвести в памяти, скажем так, «чистый» текст  уже невозможно. Музыка «мешает»…

Но это рассуждения скорее отвлеченные. Думая о Лермонтове, я вспоминаю забайкальскую зиму, нашу  деревню над рекой Онон, школу, где заучивал «Бородно», «Смерть поэта», «Спор» и другие стихи Михаила Юрьевича. Вспоминаю свой укромный уголок за громадной печью, где меня ждет толстенный том его стихов, поэм и прозы, который читаю при свече до глубокой ночи. Там в ранние годы стали моими созданные им картины, в частности  открылся Кавказ. Сколько раз были перечитаны эти страницы. Бывая в Пятигорске, всякий раз ощущал себя в «лермонтовской» атмосфере, узнавая в окружающем детали «Героя нашего времени» или его кавказских стихов и поэм. Вероятно вот так же вошел мир Лермонтова в жизнь людей моего поколения.

«Как-то раз перед толпою // Соплеменных гор // У Казбека с Шат-горою // /Был великий спор...» Этот спор (Восток  - Запад) до сих пор то затухает, то вновь извергается  вулканической лавой. Этот рубеж ныне отмечен полосой страшного, не утихающего огня… Лермонтов его ощутил еще в давние-давние годы.

С Кавказа взялся и «Демон», с какой-то  почти мистической силой ужаливший многие умы. Как, к примеру, художника Михаила Врубеля, который, страдая душевным расстройством, ежедневно приходил в музей, где находилась его картина «Демон поверженный»,  чтобы переписать какие-то детали. Эта поэма откликнулась в поэзии других стран. «Демон» стал замечательной  оперой, живущей на сцене многие годы…

Авторитет Лермонтова был так велик, что редакция журнала пошла на то, чтобы опубликовать его стихотворение с явной грамматической ошибкой, конечно же, замеченной редактором:

Не встретит ответа

Средь шума мирского

Из пламя и света

Рожденное слово.

Надо: «из пламени». Но до сих пор печатается так. В устах Лермонтова это прекрасно. Более правомерно, что ли.

…Купил на станции нью-йоркского метро газету «Новое русское слово», развернул и сразу же наткнулся на знакомую строку, вынесенную в заголовок заметки: «Но я люблю, за что, не знаю сам…»  Вот как! Кто-то здесь, в Америке, вспомнил Лермонтова. Читаю заметку видимо эмигранта некого Валерия  Краснова из Пенсильвании. Привожу главную ее часть:

«И вновь размышления о нашей бедной родине растревожили душу. На этот раз – после прочтения заметки Надежды Кожевниковой из Колорадо «Почему я перестала любить свою родину». С фактами, изложенными автором, я согласен… Да, действительно плохо, когда «вагоны пропитаны сортирной вонью… И уж конечно тяжело видеть нищих в подземных переходах. Так отчего же при каждом упоминании о России, о моей Москве, так тепло и грустно становится на душе?

Но я люблю – за что не знаю сам –

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек, подобные морям….

По-моему главное здесь «за что, не знаю сам». Попробуйте объяснить, почему точно такой же пейзаж в другой стране абсолютно не трогает душу?»

Эта заметка так тронула меня, что газетный лист с ней привез домой… Как видим, и на другом континенте человек привлекает себе в единомышленники нашего Михаила Юрьевича. И находит в нем опору. В патриотическом чувстве…

Замечательный японский поэт Хидэо Огума даже попытался изобразить Лермонтова. Вот его стихотворение «Гром», написанное в 30-е годы прошлого столетия:

«Я взглянул на толпу, разбегающуюся в смятении, с криком:  «Как жестока судьба!» - и невольно что-то припомнив, широко улыбнулся.

Я вспомнил, как Лермонтов, русский поэт, ночью, сквозь сон услышав раскаты жестокого грома, вскочил с постели, распахнул настежь окна и выбежал прочь, за дверь, туда, где разъяренно ревела стихия, и в упоении, в экстазе пытался руками схватить юркую молнию.

Странный поступок? Нисколько! Чувства поэта всегда проявляются в высоком порыве.

И к тому еще Лермонтов очень любил свободу. Любил и добивался ее всю свою короткую жизнь. А это – все равно, что пытаться схватить смертельно разящую молнию…»

…Да, действительно в Пятигорске была гроза. Дуэль. Лермонтов выстрелил в воздух. По воспоминаниям С. Белоконя: «Господа! Я стреляться  не хочу! Вам известно, что я стреляю хорошо. Такое ничтожное расстояние не позволит дать промах…»   Это была не дуэль, а убийство…

Император сказал: «Собаке – собачья смерть». 

Николай Савостин
louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet max maillots max maillot woolrich outlet