Михаил Бударагин: и его невоенная тайна

11.03.2014

Об Аркадии Гайдаре, которому в среду исполнилось бы 110 лет, спорят взрослые сторонники и противники СССР. Современным детям бывший главный детский писатель не слишком интересен. Но Гайдар куда как не прост и очень нам всем нужен.

В среду Аркадию Гайдару могло бы исполниться 110 лет, но он бы до этой даты не дожил. Главный советский детский писатель умер в 1941-м, на фронте, и трудно представить, какой иной смерти сам он мог бы себе пожелать.

Тем более страшно себе представить, что случилось бы с Аркадием Голиковым, если бы он хоть краем глаза увидел набросок экономической теории своего внука Егора Тимуровича, человека, словно бы списанного с Мальчиша-Плохиша, куда там Виктории Нуланд, раздающей на Майдане печенье.Гайдару повезло жить, и судьба дала ему право не постареть, превратившись в мямлящую развалину, притворяющуюся вечно молодым советским писателем.

1

Судьба была к Гайдару благосклонна, и, я думаю, ни советская апологетика, ни антисоветская критика ничего в этой благосклонности не объясняют.

Мне бы не хотелось вдаваться в рассуждения о том, почему не слишком состоятельны перестроечные теории о реках крови, пролитых Голиковым на Гражданской войне (рядом никто из сторонников этих разоблачений не стоял, документов нет, так что фантазии пусть останутся фантазиями). Но и рассуждать о преимуществах сталинизма, используя в качестве аргументов «Голубую чашку» или «Судьбу барабанщика», – это тоже лишнее. Гайдар нужен не за этим: и разоблачения, и славословия лучше придумывать по Шолохову, вернее будет.

Но и тот факт, что Гайдар – блистательный детский писатель, мало что объясняет нам в его гениальности. Детских писателей было много, а советская литература вообще дает столько материала для любых рассуждений по этому поводу, что голова кружится.

Феномен Гайдара вовсе не в том, что он писал книги про детей и для детей.

Были великие прозаики, которые попадали в детскую литературу лишь потому, что место во взрослой занимали поздние, куда более актуальные романисты: так случилось со Свифтом, который, вообще-то, весь для взрослых.

Были писатели, которые играли с детьми с высоты своего ума и опыта: таков Кэрролл, мы видим, как его книги об Алисе – это попытка взрослого дать ребенку ребус и все у него выведать. Таков и поздний Лев Толстой с его нравоучениями, плоховато замаскированными под простодушие старика. Таков и мудрый Андерсен, едва ли не лучший пример того, каким понимающим и проницательным может быть взрослый.

И, наконец, были просто удивительно хорошие детские писатели, от Лазаря Лагина до Кира Булычева, от Вениамина Каверина до Николая Носова, но все они спускались к детям с Олимпа и рассказывали им о них самих. Любя, конечно. Но пропасть всегда была неизбежностью, и, если бы не Гайдар, мы никогда бы не узнали, что можно писать (и думать) совсем иначе.

2

Гайдар – сам ребенок, просто взрослый по формальному статусу и внешним признакам. Рост высокий, воевал – наш, значит, взрослый, ребенок не сразу признает своего, слишком уж долго приходится смотреть снизу вверх, а взрослые не догадаются тем более, потому что вообще Гайдара не читают, а если и читают, то детям.

А надо бы – самим себе.

Гайдар учит взрослых видеть мир (и себя самих) глазами детей, умных и отважных, честных и наивных, трогательных в своем не подтвержденном опытом глубоком понимании жизни. Взрослые – это теперь мы, и мы настолько свыклись с ежедневным существованием в этом статусе, что не воспринимаем его как достижение. Мы – это взрослые, и кажется, что ничего, кроме нашего взрослого мира, нет, а детей мы просто воспитываем с высоты своего опыта, а они упрямятся, не понимают нас, словно бы назло вытворяют что-то, что, как нам представляется, девальвирует все наши усилия.

Для того чтобы не было так страшно, мы придумываем задним числом «счастливое детство», сами в него верим и считаем, что наши дети, которые должны приходить домой вовремя, не могут позволить себе того, этого, пятого и десятого, заткнуты во все возможные рамки, тоже счастливы, «потому что свободны». Ограничения, конечно, нужны, но вот счастье-то тут точно ни при чем.

3

Гайдар как раз и нужен, чтобы понять, как сложен и страшен мир ребенка, как трудно детям, как многого они не понимают, как именно видят нас, взрослых. Они не знают наших правил игры, перед ними – гиганты, которые ворочают горы и бросают их в океан.

Если бы наши дети осмелились бы нам об этом рассказать, мы бы обняли их и не нашлись, что ответить, настолько все это важно и ценно.

Но они не осмеливаются. За них нам говорит Гайдар, ему можно, он ведь тоже как бы взрослый. Но на деле – нет: все его рецепторы восприятия забиты, ни одного достоверного взрослого персонажа ни в одном из текстов писателя нет, он не умеет увидеть психологические мотивировки и объяснить их. Но не потому, что бездарен. Потому что видит только детей, равных по росту.

Взрослые – это как погода в огромном мире, который протянулся от горизонта до горизонта и любое путешествие в котором (как, например, в «Голубой чашке») оборачивается долгим-долгим странствием, пусть даже и управиться можно за полчаса. Детский мир все время грозит закончиться чем-то, каким-то последним решением взрослых. Так Чук и Гек размышляют о наказании: «Ну что с таким народом будешь делать? Поколотить их палкой? Посадить в тюрьму? Заковать в кандалы и отправить на каторгу? Нет, ничего этого мать не сделала».

Из текста, из самой его пластики складывается ощущение, что могла бы. И в тюрьму их посадить, и палкой еще, и в кандалы – она-то, эта прекрасная мама. Никакой логики, разумеется, в этом страхе нет, но мир взрослых вообще не слишком-то логичен. «Да... но я старше... и, в конце концов, так велел папа», – отвечает в «Тимуре и его команде» Ольга Женьке, и понятно, что она права, у нее есть мотивы, но два ее аргумента не требуют пояснений. «Старше», «папа», точка. Вот и живи с ними.

Представляете, говорит нам автор, они ведь нас, несмотря на кандалы, на «старше», на шляпу, любят. Не понимают, спорят, отвоевывают себе пространство, но любят. Они в нашем мире заграничных шляп устроили себе заповедник больших детских чудес, тонкой связанности любых деталей, никому не заметных, видимых только Гайдару, у которого Гек, утаивший вместе с братом от мамы важную телеграмму, едет к отцу и смотрит в окно, чтобы увидеть там:

«В огромных валенках, в одной рубашке и с кошкой в руках выскочил на крыльцо мальчишка. Трах! – кошка кувырком полетела в пушистый сугроб и, неловко карабкаясь, запрыгала по рыхлому снегу. Интересно, за что это он ее бросил? Вероятно, что-нибудь со стола стянула. Но уже нет ни домика, ни мальчишки, ни кошки – стоит в поле завод. Поле белое, трубы красные. Дым черный, а свет желтый. Интересно, что на этом заводе делают? Вот будка, и, укутанный в тулуп, стоит часовой. Часовой в тулупе огромный, широкий, и винтовка его кажется тоненькой, как соломинка. Однако попробуй-ка, сунься!»Никакой встречи Чука и Гека с отцом из-за второй телеграммы получиться было не должно. И мать, скорее всего (мы этого не знаем, но догадаться можно), отложила бы поездку, это было бы логично. Но мимо часовых и кошки несется неизвестно куда поезд, любой взрослый сказал бы, что дело безнадежно, нужно сходить на ближайшей станции и встречать Новый год в Москве.

4

Но Чуку и Геку, как и всем остальным героям Гайдара, помогает то, что они всей этой взрослой игры не понимают и даже не пытаются понять, нет у них таких слов, чтобы описать сорок четыре причины, согласно которым не стоит и затевать эту странную «его команду». Можно найти сотню объяснений того, почему Кибальчиш должен был рассказать Военную Тайну, и мы бы его даже не осудили.

Но Тайны сдать нельзя, не поехать нельзя, не помочь нельзя: взрослые аргументы железобетонны и смешны, как «я старше», верить можно во что угодно, кроме них. Надежда в то, что все получится, вырастает здесь именно из неизбежности и нелогичности, все ей противостоит, вся объективность и историчность просто кричит о том, что надежды нет. А она есть: мы выиграем войну, папа вернется, шпионов поймают, а разбитая чашка окажется не такой уж важной, и весь мир как-то наладится, обустроится, протянется от границы к границе и снова станет огромным и родным.

«Все это – неправда, конечно», – мудро и утомленно подумает взрослый, но дело вовсе не в том, что это – правда или неправда, а в том, что каждый взрослый, который был Чуком или Геком, все-таки может обнять своего Чука (или своего Гека, или обоих сразу) и на секунду забыть об этой правде.

И никто не узнает, что все это было и до Чука, и до Гека: все те же объятья и все то же солнце, все те же слова...

Михаил Бударагин
louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet max maillots max maillot woolrich outlet