"Мы торопим жизнь, как будто впереди счастливая беспредельность"

02.08.2015

В этом году лауреат Ленинской и двух Государственных премий СССР удостоился еще одной, важной и современной награды – Патриаршей премии имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. А в июле вышла аудиокнига по его «Мгновениям», подготовленная силами Бюро пропаганды художественной литературы при СП России, в организации и становлении которого писатель принимал самое непосредственное участие. Мы побывали на даче в Ватутинках – Юрий Васильевич согласился на первое большое после длительного перерыва интервью. Специально для «Культуры» и «Столетия».

– Юрий Васильевич, сейчас, как вы, конечно, знаете, идет Год литературы. Но как-то в обход советских писателей. Провели юбилейный вечер Шолохова (организовало Бюро пропаганды), но больше ни о ком не слышно: ни о Твардовском, ни о Симонове, ни о Зощенко – а ведь они юбиляры. В прошлом году была дата у Юлии Друниной. Раньше о ней написали бы все газеты: красавица, фронтовичка... А сейчас больше отнекиваются: ну, Друнина, что Друнина...

– Так можно сказать и про Толстого. Ну, Толстой, что Толстой... Жил при царе Горохе, философию какую-то странную исповедовал. К сожалению, в последние годы обозначился провал с классикой, как с советской, так и с русской. Появляются новые имена, их довольно много, но забываются большие писатели — не только Шолохов и Твардовский, но даже Паустовский, Бунин. Когда встречаюсь с людьми «высокого роста», всегда поднимаю вопрос о положении литературы. Но что поделать, усилий одного, двух, пяти человек явно недостаточно. А о ваших вечерах в ЦДЛ много хорошего слышал, рад, что за нами стоит следующее поколение – исследователей, теоретиков, популяризаторов литературы...

– Сегодня нет больших писателей?

– Чувствую себя смущенным, когда говорят: назовите того, кто сейчас необходим, как когда-то Толстой, Достоевский или Шолохов. Каждый из них – эпоха. И пока ничего похожего, близкого не вижу. Но так не будет продолжаться вечно. И мы должны пережить эти печальные минуты. Роман, равный «Войне и миру» или «Тихому Дону» еще появится. Может, не скоро, может лет через сто или двести. Кто знает...

– А как относитесь к мнению, что Россия перестает быть самой читающей страной. Всем некогда, надо деньги зарабатывать.

– Не то, чтоб люди изменились, возникла мода на сверх-потребление. Но как показала история цивилизации, пресыщенность не делает нас счастливым. Сытое ничто достигается сегодня такими катастрофическими утратами, так болезненно и опасно для Земли и человечества, что если все так будет продолжаться, Мировой океан превратится в мировую свалку, поля превратятся в пустыни, а люди, если они еще останутся людьми, будут вынуждены ходить в особых скафандрах среди задыхающегося пластмассового мира. Но ведь мы и не должны стремиться к достижению исключительно материальных благ – понятие благо имеет и более возвышенный смысл, который должен сохранить в человеке все человеческое, не отрывая его от породившей его природы, а объединяясь с ней в гармоничном союзе.
Что до самой читающей страны... У нас без литературы не было бы ничего – ни народа, ни государства, ни величайшей в мире Победы. Ведь мы победили не армию – духовное зло. И все же, я говорил об этом, но повторю: стоящий писатель намеренно ничему не учит. Он исследует реальность – и только собственными средствами. Исходит из своего опыта, а не берет напрокат чужие идеи – даже из самых гениальных творений. Роль литературы, как мне кажется, в другом. Она шлифует личность, закладывает базовые представления. Вот в войну я особенно сблизился с деревенскими ребятами – они служили у меня в батарее. И что тогда поразило: общая культура у сельских жителей была ничуть не ниже, чем у горожан. Да, я закончил больше классов, больше книг прочел, но мне и не приходило в голову расспрашивать их о Декарте или Платоне... Но чувство собственного достоинства, отношение к товарищу, женщине, младшему, природе – с тогдашних трактористов и пастухов можно было писать джентльменский кодекс. Отчасти это достижение государственной политики – в СССР был всеобуч, но ведь и русской духовности, при всей затасканности понятия, никто не отменял. Знаете, кто самые яркие, живые и колоритные рассказчики? Не писатели и не артисты. Это жители села. Помню, в детстве меня каждое лето вывозили на Урал, места, где я родился, а там настоящая деревня, потрясающей красоты виды. И вот у нас собирались гости. Приходил дядя Федя, а с ним толпа знакомых: за столом рассказывали байки, какие-то истории. Настоящая энциклопедия русской жизни.

– Недавно вам вручили Патриаршую премию. Какое значение она имеет для вас?

– Рад этой награде. В последние годы хожу в храм, вижу живое любопытство прихожан, разговариваю со священниками, людьми, которые занимаются самым важным в нашей стране делом – возвращением веры. Насколько им это удается – еще узнаем. Но то, что есть церковь и в нее можно прийти – это уже большая радость. Помню, еще в советские годы жил на углу Климентовского переулка, а там была, да сейчас есть церковь. Хорошая церковь, добрая, она принимает многих. Конечно, переживала разные времена. Мне из окна было видно, когда приходили, не приходили. Иногда она пустовала … Хотя, Валюша (жена — Валентина Никитична), наша церковь же никогда не пустовала – просто там не было столпотворения.

Валентина Бондарева:
На праздники всегда было столпотворение… Патриаршая премия имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, а они создатели азбуки. Это же слово.

– Умница! Люблю, когда меня дополняют. (Смеется).

– В эссе «Исследование жизни» вы писали, что главное в Толстом и Достоевском – правда действительности, хотя главное в этих художниках и «невозможно определить одной формулой». Кто еще для вас также важен?

– Бунин. Он – всегда мой. Но «главное» в нем нечто другое – жизнь слова. Так описать горе, радость, любовь, страсть, облетающий осенний сад, охоту, золотой блеск воды на балконе – заметьте, что в этой фразе нет слова «дождь», – ничего подобного нет у других писателей.

– Ему сейчас ставят в вину, что он покинул родину, был антисоветчиком...

– Эти вещи может объяснить только он. И то в определенном состоянии.

– А Паустовский. Вы у него учились...


– Да, был у него в семинаре. Константин Георгиевич поражал необыкновенной чистотой слова и такой же человеческой чистотой. Преподавателем был очень деликатным – не менторствовал, не давал оценок, не нравится, мол, сцена, сюжет. Говорил только о словах: свежее ли оно, точное... Он сам меня пригласил в семинар, следил за мной, пока я учился, но очень тонко, без мещанского контроля. Он вообще никого не ругал и не нахваливал. Уже потом, после института узнал из его статьи, что он высоко оценил мой рассказ «Поздним вечером» – о сыне врачихи, возвращения которой он очень ждет. Если бы Паустовский сейчас преподавал в литинституте, как бы многим ребятам повезло. Я рассказывал, как поступил? После войны пришел к секретарю приемной комиссии с кучей своих стихов. Тогда все хотели стать поэтами. Наверное, лавры Симонова не давали покоя. Захожу, сидит очень строгая дама. Классические черты лица, пучок, костюм. Полистала вирши. Приказывает – отвернитесь. Порвала стихи и бросила в урну. Я растерялся, но зачем-то попытался улыбнуться, дурачок. Она говорит: пишите только прозу. Отдал ей рассказы. На следующий день звонок: вы приняты к Паустовскому. Вот так. А дальше учеба шла своим чередом, без приключений.

– Сейчас вышла аудиокнига по «Мгновениям». Там несколько другой рубрикатор, чем в печатном издании: детство, юность, война, послевоенное время.


– Хорошо, что вышла аудиокнига. Кто ленится читать, хоть послушает. А в первоисточнике все вперемешку просто в силу моей биографии – война и личность в моем случае неразделимы. Она проникла в мой мир, как и в мир всего моего поколения, опаленного, но не сломленного величайшей трагедией. Рассказать о ней всего в принципе невозможно.

– А как появился этот жанр «Мгновений»? Вам стали тесны рамки повести, рассказа?


– Как-то во сне, а может быть, в полуяви, при синеватом свете ночника, под мерзлый визг колес поймал себя на мысли, что снова, как в детстве, неистово тороплю время. Вагон трясет, тоскливо: скорей бы домой. И вдруг поразился – ведь мы совсем не осознаем утекающего срока. Прошел день, настал другой, а все, что было – пропало, ушло, стерлось? А сколько было таких дней, сколько в них осталось открытий, людей, чувств, счастливых и грустных мгновений… Начал писать – жанр потребовал большой работы, усидчивости, напряжения памяти.

– Вам удалось восстановить в памяти подробности давно минувших дней? Книга вышла в 70-е.

– Не совсем так. Прошлое, настоящее и будущее – все это уже было с человеком. Оно живет в его воображении. Чехов сидит в ялтинском доме, придумывает замечательные рассказы. Но вот придумывает ли? Все, что написал Чехов – он не вспомнил и не сочинил, расхаживая взад-вперед по гостиной, обедая, прерываясь на чай. Это всегда принадлежало ему. Как и любому человеку. Другое дело, это не всегда легко найти, пребывая в своей естественной повседневной осознанности. Это идет параллельным обыденной жизни потоком.

– Например?

– Вам снится сон с сюжетом, которого в жизни не было. Мне, например, часто снятся такие сны. Картина, образ, никогда в быту не виденные, повторяются и воспроизводятся всякий раз точно. Эти вещи еще никто не вскрыл, не объяснил – слишком сложно. Поэтому нам и приходится искать смысл жизни, ставить задачи, выводить моралите. В итоге – смысл каждый находит сам. И он не основывается на вековой мудрости, чьем-то «правильном» примере: опыт у каждого свой. Прозрения и открытия – свои.

Можно постараться ничего такого не замечать, жить земными заботами: выйти из дома, сесть в машину, поехать на работу. Но что-то другое, высшее, непостижимое есть в нашем существовании. К осознанию подталкивал тот самый дядя Федя. Велел не засиживаться за взрослым столом. И я выходил во двор, где лаяла собака и хрюкала свиноматка и ощущалась свежесть осеннего холодка, а на поредевших клумбах распускались георгины и флоксы – эти предвестники зябких поздних зорь. А вечерами я любил смотреть на небо, где из далеких глубин Галактики, из запредельных высот двигалась за мной добрая, по-летнему нежная звезда...

– Ваши герои тоже живут в вашей памяти – с вами? Как бы они себя чувствовали в современном мире?

– Они не живут со мной здесь в Ватутинках, но чувствуют себя прекрасно. Молодые, бесшабашные, они гоняют голубей в одноэтажном Московоречье. Они остались в тех временах, когда я ухаживал за Валентиной Никитичной. И тоже хаживают за девушками: задиры лазят в окна, кто поскромнее – заходят через дверь, поднимаются по деревянному крыльцу. Тогда Москворечье выглядело совсем не так: деревянные дома, пыльные мостовые, палисадники, ульи. Многие держали пчел. Мои герои возникают только в сознании только в этом пейзаже, которого сейчас нет. И еще они гуляют по улице Горького. Сейчас она как называется – Никитская, Тверская-Ямская?

– Тверская.

– Никак не могу привыкнуть.

– В годы перестройки вы сравнили состояние нашего общества с потерявшим управление самолетом. Что с ним теперь? Связался с аэропортом, а может, уже и приземлился?

– Он находится в полете.

– А когда приземлится?

– Не берусь судить. Прогнозировать судьбу Родины — все равно, что объяснять любовь. Кончилась она или нет — кто ее знает? Существуют вопросы, не нуждающиеся в прямом ответе. Хотя, на вашем месте, я бы тоже их задавал. Да что там, — задавал и на своем, когда, будучи депутатом Верховного Совета, колесил по городам и весям. Догадывался ведь, что не получу ответа, но спрашивал — человеческое любопытство безмерно. Поэтому скажу по-стариковски. Вот вчера наблюдал вечернее небо, пришла Валентина Никитична и стала наблюдать его вместе со мной. Чистота, легкие облака. Потом вдруг буревые тучи откуда-то собрались. Решили вернуться в дом. И тут небо очистилось, пошли дымные борозды, как после самолетов. Откуда взялись полосы — ни один самолет не пролетал. А может, они и были где-то далеко, а борозды ветром принесло. Кто знает, кто может ответить? Бог. Больше никто.

 

Юрий Бондарев
louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet max maillots max maillot woolrich outlet