Песни штабс-капитана Зощенко

13.08.2014

9 августа (28 июля) 1894 года родился самый веселый и самый мрачный советский писатель.

Михаил Зощенко был дворянином, но говорил: «Я порвал со своим классом еще до Октябрьской революции». Верил Ницше и большевикам. Ставил эстетическое выше идеологического. Соратники по литературе называли его (порой иронически) штабс-капитаном – этот чин, как и боевые награды, он получил за храбрость, проявленную на фронтах Первой Мировой войны. «….смех штабс-капитана скорее можно было бы назвать сдержанным ядовитым смешком, я бы даже сказал – ироническим хехеканьем, в котором добродушный юмор смешивался с сарказмом, и во всем этом принимала какое-то непонятное участие черная бородавка под его извивающимися губами», – вспоминает (или придумывает?) подпоручик Валентин Катаев в книге «Алмазный мой венец».

В кулисах Серебряного века

Среди проб пера Зощенко 1914 года – рассказик «Разложение», наивный и жуткий. Изящный офицер целует руку изящной же даме, а она «гневно и зло отдергивает и вытирает руку носовым платочком». Офицер поворачивается лицом к рассказчику, и тот в ужасе видит, что вместо носа у него огромная незакрытая рана – он сифилитик… Еще рассказик «Двугривенный» («самый ранний из сохранившихся», сообщает комментатор): убогая старуха в церкви с большим трудом нагибается, чтобы поднять так нужную ей монетку; а это не монетка, а плевок... Можно связать это с типичными настроениями Серебряного века – мнимость, обман, безнадёжность… А можно – и с личными неудачами автора, которого только что отчислили «за невзнос платы» с юридического факультета СПб университета.

«В 14-м поехал на Кавказ. Дрался в Кисловодске на дуэли с правоведом К. После чего почувствовал немедленно, что я человек необыкновенный, герой и авантюрист, – поехал добровольцем на войну. Офицером был», – ерничает Зощенко в ранней – серапионовой – автобиографии (1922). И позже не раз напомнит, что патриотических чувств у него не было. Однако в последней автобиографии, 1953 года, скажет с достоинством: «На фронте пробыл два года. Участвовал во многих боях, был ранен и отравлен газами. Имел четыре боевых ордена и чин штабс-капитана».

Так или иначе, но воевал он храбро (и сочинял эпиграммы на офицеров полка). Но в его прозе война очнулась не сразу. В 1917-м он писал преимущественно о любви, точнее – о сексе. Как бы вдогонку уходящему Серебряному веку. Молодая жена изменяет старому мужу со здоровым молодым самцом; муж, подслушивая их любовные игры, настолько возбуждается, что становится способным целую неделю удовлетворять жену («Сосед»). Банды солдат в революционном Петрограде хватают и насилуют женщин, но эту актрису только толкнули – и всё: «Господи, да неужели же она так стара… Даже для этих животных!» – думает она с разочарованием («Актриса»).

В 1918-м, работая подмастерьем в сапожной мастерской, он попадает под обаяние Ницше. Фельетон «Чудесная дерзость» считается самым ницшеанским у Зощенко. И самым (на этом этапе жизни) пробольшевистским – прославляющим «чудесную дерзость» большевиков, которые не боятся проявлять силу, в отличие от «бессильного властелина» Керенского. На самом деле Зощенко лишь напоминает, причем без восторга, скорее с горечью: «Было бессилие и все кричали: “Сильней!” И вот исполнилось желание... Целуйте же хлыст, занесенный над вами... Вы говорите, что жестоко? Да, но зато властно...»

Сменив несколько профессий (включая инструктора по кролиководству и куроводству), Зощенко в 1919 году идёт, опять же добровольцем, в Красную Армию. Успевает поучаствовать в боях, но через три с половиной месяца его комиссуют (последствия отравления газами). Он выбирает работу в уголовном розыске и – поступает в студию при «Всемирной литературе», на отделение критики, которым руководит Корней Чуковский.

Критик Зощенко размышляет о сверхчеловеке в русской литературе: «Как же странно и как болезненно преломилась в сердце русского писателя идея, созданная индивидуализмом, – о свободном и сильном человеке! С одной стороны – арцыбашевский Санин, в котором "сильный человек", которому все позволено, грядущий человек-бог, обратился в совершеннейшего подлеца и эгоиста. А радость его жизни – в искании утех и наслаждений […] С другой стороны – безвольные, "неживые" люди». Но в его собственных рассказах свободных и сильных не было и не будет – он предпочел рассказывать о противных и смешных людях, о маленьких, лишних (в ницшеанском смысле).

Пока же он пишет пародии на Шкловского, Вс. Иванова, Чуковского и на себя самого. А также беспощадно критикует формалистов, называя их обидным словом «фармацевты» (презрительное именование посетителей «Бродячей собаки» и «Привала комедиантов», не имевших отношения к искусству). Для Зощенко фармацевты – это те, кто убивает гармонию алгеброй, подсчитывая, «сколько каких букв было в пушкинской поэме», включая Чуковского («формальными подсчетами заняты десятки страниц прекрасных изысканий о Некрасове»). «Поменьше литературной фармацевтики!» – оставляет он запись в «Чукоккале».

Зощенко собирался писать о войне и рассказывал Михаилу Слонимскому идею «Записок офицера»: «Едут по лесу на фронте два человека – офицер и вестовой, два разных человека, две разные культуры. Но офицер уже кое-что соображает, чувствует...» «Записки офицера» так и не состоялись, но на контрасте культур построена, в сущности, большая часть его прозы. А вестовой воплотился в «Назаре Ильиче господине Синебрюхове»; рассказы от его лица станут первой книгой Зощенко (1922) и принесут ему первые аплодисменты.

Цитата: «Рыли, помню, на австрийском фронте окопчики и мертвое австрийское тело нашли… И зрим: когти у покойника предлинные длинные, больше пальца. Ох, думаем, значит растут они в земле после смерти. И такая на нас, как сказать, жуть напала – смотреть больно. А один гвардеец дерг да дерг за ножку австрийское мертвое тело… Хороший, говорит, заграничный сапог, не иначе как австрийский… Любуется и примеряет в мыслях и опять дерг да дерг, а ножка в руке и осталась».

Самые энергичные и яркие студисты, включая Зощенко, объединились в группу «Серапионовы братья». Они были молоды, веселы, задорны, смеялись и шутили надо всем (в начале 1920-х казалось, что смеяться можно надо всем). Написали прикольные автобиографии, опубликовали их в журнале «Литературные записки» (1922, № 3). Автобиография Зощенко называлась «О себе, об идеологии и еще кое о чем». В духе декларируемой аполитичности «серапионов» он заявлял, что не разбирается ни в политике, ни в идеологии, даже не знает, «в какой партии Гучков... Знаю: не большевик, но эсер он или кадет – не знаю и знать не хочу, а если и узнаю, то Пушкина буду любить по-прежнему». Сообщал: «ни одна партия в целом меня не привлекает». Но добавлял: «по общему размаху мне ближе всего большевики. И большевичить я с ними согласен». (Ср. с Мандельштамом: «Я должен жить, дыша и большевея…»)

Красный Лев Толстой

Сначала большевичить было не особенно трудно. «Есть мнение, что сейчас заказан красный Лев Толстой», – писал Зощенко в статье для сборника серии «Мастера современной прозы», посвященного ему же (1928). И бодро сообщал, что «взял подряд на этот заказ». Что ж, Толстой не Толстой, а слава бежала впереди него. Его рассказы цитировались, как стихи: «А тут какой‑то дядя ввязался. “Давай, – говорит, – я докушаю”. И докушал, сволочь. За мои деньги». «Инвалид – брык на пол и лежит. Скучает». «По веревке, – говорит, – не выдаю. Это, говорит, каждый гражданин настрижет веревок – польт не напасешься». «Если вы поправитесь, что вряд ли, тогда и критикуйте». «…в одном плакате сказано: "Не пей! С пьяных глаз ты можешь обнять классового врага!" И очень даже просто».

Наблюдательный Набоков в «Даре» писал: «Иногда слог [Чернышевского] смахивает не то на солдатскую сказку, не то… на Зощенко: “После чаю… пришла она в свою комнату и прилегла. Вот она и читает в своей кроватке, только книга опускается от глаз, и думается Вере Павловне: что это последнее время стало мне несколько скучно иногда? “» Бенедикт Сарнов выводил манеру письма Зощенко из стихов капитана Лебядкина.

Сам Зощенко объяснял так: «…я – пролетарский писатель. Вернее, я пародирую своими вещами того воображаемого, но подлинного пролетарского писателя, который существовал бы в теперешних условиях жизни и в теперешней среде… Я только пародирую. Я временно замещаю пролетарского писателя» («О себе, о критиках и о своей работе», 1928).

Представляется, что многие свои вещи Зощенко решал музыкально – не зря его так любил и ценил Дмитрий Шостакович. Дар истинного пародиста предполагает музыкальность, ибо музыка и пародия находятся в тесной связке. Пародия – это перепеснь (словцо Ю. Тынянова), пение наоборот. И Зощенко кое-где эту музыкальность четко артикулирует: «Итак, Голубая книга окончена. И вместе с тем заканчивается наша музыкальная симфония. Громко гремит медь. И бьют барабаны. И контрабас гудит веселое приветствие».

А настоящим пролетарским писателем вообще-то был Андрей Платонов – причем настолько идеальным, что воспринимался как антипролетарский и антисоветский (см., например, в «Котловане»: «Поставим вопрос: откуда взялся русский народ? И ответим: из буржуазной мелочи! Он бы и еще откуда-нибудь родился, да больше места не было. А потому мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтобы с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм!..») Платонова и Зощенко хочется сравнивать, потому что в обоих случаях вроде бы сказ… На самом деле сказ имеет место только в случае Зощенко, который держит рассказчика на иронической дистанции. В случае Платонова кажется, что никакой дистанции (и рефлексии) нет. Платонов, кстати, не любил Зощенко (и Чехова): он чувствовал, что над ним смеются…

Но Зощенко, в отличие от Платонова, активно печатали. Причем печатали не только в Советской России, но и за ее пределами (в Риге и Берлине), он был очень популярен у эмигрантов. Один из знаков этой популярности – простодушный и трогательный медальон Игоря Северянина, посвященный Зощенко : « – Так вот как вы лопочете? Ага! –/Подумал он незлобиво-лукаво./И улыбнулась думе этой слава,/ И вздор потек, теряя берега….» Еще знак – тонкое наблюдение Георгия Адамовича: «… в зощенковском смехе есть грусть, есть какая-то пронзительно-человечная, никогда не смолкающая, дребезжащая нота, которая придает его писаниям их странную, отдаленно-гоголевскую прелесть… Короче, Зощенко – поэт, а другие – просто беллетристы». (Под «другими» имелись в виду прежде всего Ильф и Петров.)

В 1930-е годы Зощенко пришлось большевичить гораздо основательнее, чем он когда-то предполагал. Самое впечатляющее – участие в экскурсии (так это называлось) на Беломорско-Балтийский канал, организованной Горьким совместно с ОГПУ. Зэки встречали корабль с писателями, скандируя: «Зощенко! Зощенко!...» «словно звали его туда, под конвой... Известность обернулась наказанием. Он говорил, как боялся этих одинаково воспаленных глаз, но еще больше в эти моменты боялся взглядов своих братьев-писателей...» (передаёт ощущения Зощенко В. Тулякова-Хикмет).

А взглядов братьев-писателей действительно стоило бояться, что подтверждает саркастично-недоброжелательное описание той же ситуации Евг. Габриловичем, бывшем на пароходе: «Но Зощенко не появлялся: он, правда, был юмористом. Однако по нраву не слишком приветливым, и лежал в каюте, одетый в черный костюм, при галстуке, с черным пробором в вороных волосах, как если бы собрался на встречу с любимой дамой».

В коллективной Книге о Беломорканале персональные главы были только у Горького (две) и у Зощенко (одна), что подтверждало его особое место в литературной иерархии (Горький высоко ценил «социальную педагогику» юмора Зощенко). В своей обычной манере Зощенко исполнил повесть «История одной перековки» (в отдельном издании – «История одной жизни») – от лица каналоармейца Роттенберга, международного вора, фармазона и авантюриста (возможно, образ собирательный). Повесть получилась увлекательная (про любовь, странствия, приключения и т.п.), но с ожидаемой концовкой: герой перековывается и бодро шагает навстречу новой жизни.

В 1938 году, ровно через 20 лет после фельетона «Чудесная дерзость», вышла повесть Зощенко «Бесславный конец» («Керенский»). Его презрительное отношение к «бесславному властелину» не изменилось. Но изменилось другое – повесть была написана кондовым совдеповским языком: «Буржуазия в союзе с эсерами и меньшевиками повела теперь яростную борьбу против дальнейшего развития пролетарской революции». И с использованием мифов советской пропаганды: «Дрожащими руками Керенский стал напяливать на себя серое длинное платье, косынку и белый передник с красным крестом. Он стал теперь походить на старую, рыхлую бабу с отвисшей челюстью». Так Зощенко превращался в пролетарского писателя, которого он прежде пародировал.

Возможно, впрочем, «Бесславный конец» тоже был пародией. Просто границы между пародией и её объектом в какой-то момент начали размываться. Как, скажем, в рассказе «Серенький козлик» (из цикла «Рассказы о Ленине», 1939). Маленький Володя Ульянов предстаёт здесь злобным и жестоким. Он мало того, что не испытывает жалости к козлику, съеденному волками, так еще нарочно пугает этой грустной песенкой «очень уж жалостливого» младшего брата Митю – чтобы тот ничего не боялся… И кода с достоевской слезинкой ребёнка: «Дети снова запели эту песенку. И Митя храбро спел ее до конца. И только одна слезинка потекла у него по щеке, когда дети заканчивали песенку: “оставили бабушке рожки да ножки”. Маленький Володя поцеловал своего младшего братишку и сказал ему: “Вот теперь молодец”».

Зощенко не был наивным – истинный пародист не может быть наивным. К тому же репрессиям подвергались его родные и друзья. Зощенко за них хлопотал, писал письма в разные инстанции, они с женой заботились о детях тех, кого посадили… Неснимаемое противоречие между представлениями о норме и нарушениями этой нормы в жизни вгоняло его в беспробудную тоску и заставляло искать выход – ключи счастья.

Ключи счастья

Как никто другой, Зощенко прилагал усилия к тому, чтобы быть понятым. Или к тому, чтобы его понимали определённым образом.

Характерны заголовки его статей – «О себе, о критиках и о своей работе», «О моей трилогии», «Как я работаю»… Письмо-посвящение М. Горькому, предваряющее «Голубую книгу» – тоже о себе, равно как и следующее за ним Предисловие (в котором автор, вопреки или, скорее, наперекор своей ипохондрии и меланхолии, объявляет: «Веселость нас никогда не покидала»). Себя он разъясняет в повестях «Возвращенная молодость»(1933) и «Перед восходом солнца»(1943), хотя задачи вроде бы поставлены другие – победить страх жизни, найти и передать людям ключи счастья (так, в духе Вербицкой, должна была называться повесть «Перед восходом солнца»).

И тут снова возникает призрак Ницше. В «Возвращенной молодости» Зощенко как будто прощается с ним, приводит его как «пример ума, который зачеркивает почти все свои достижения». Основная мысль такая: Ницше, вместо правильного режима, накачивал себя лекарствами, в том числе – вероналом и хлоралгидратом (Зощенко не назвал ещё опиум!). Довел себя до полного разрушения, но так и не понял, что виноват он сам, а не атмосферное давление, климат, табак и чай. А между тем, настаивает Зощенко, сама идея сверхчеловека обязывала Ницше «знать кое-что о себе».

Однако простившись, он всё-таки остаётся с Ницше. Более того: становится как бы его двойником. Повесть «Перед восходом солнца» вроде опирается на Фрейда и Павлова, но название её взято прямо из «Заратустры». И по сути повесть повторяет описание опыта Ницше, перековавшего самого себя. Так, Зощенко пишет: «Жизнь стала возвращаться ко мне […] Необыкновенно здоровый, сильный, с огромной радостью в сердце, я встал с моей постели. Каждый час, каждая минута моей жизни наполнялись каким-то восторгом, счастьем, ликованием […] Почему давние страхи простились с моей особой? Они простились со мной только лишь потому, что свет моего разума осветил нелогичность их существования». Ницше (в «Ecce Нomo») пишет: «Я сам взял себя в руки, я сам сделал себя наново здоровым.[…] я как бы вновь открыл жизнь, включил себя в нее, я находил вкус во всех хороших и даже незначительных вещах, тогда как другие не легко могут находить в них вкус, – я сделал из моей воли к здоровью, к жизни, мою философию…» Это (почти дословное) совпадение наводит на мысль о том, что эксперименты, которые Зощенко проводил над собой, носили ( в значительной мере) литературный характер.

«Перед восходом солнца» – самая главная книга Зощенко и, наверное, самая любимая – принесла ему больше всего страданий. Заканчивалась книга оптимистичной надеждой: «Не дело, чтобы низшие силы одерживали верх. Должен побеждать разум». Но, как известно, победил не разум, а низшие силы. И ключи счастья, столь заботливо сработанные писателем, ему не помогли – всё сложилось хуже некуда (даже жена Вера смертельно обиделась на него за беглость упоминания: «Я пошел в загс с этой женщиной. И мы записались. Теперь она моя жена»).

Неприязнь к Зощенко питал лично товарищ Сталин: «Почему я недолюбливаю людей вроде Зощенко? Потому что они пишут что-то похожее на рвотный порошок […] Кто не хочет перестраиваться, например, Зощенко, пусть убирается ко всем чертям […] Разве этот дурак, балаганный рассказчик, писака Зощенко может воспитывать?..»

Согласно версии самого Зощенко, причиной этой неприязни стал рассказ «Ленин и часовой» (1939) . В нём добросовестный часовой не пропускает Ленина в Смольный без пропуска. На часового грубо кричит «какой-то человек с усами и бородкой» («Извольте немедленно пропустить! Это же Ленин!»). Редактор (в «Звезде») посоветовал убрать бородку, чтобы не подумали, что это всесоюзный староста Калинин. Зощенко бородку убрал, но остались усы – и Сталин вроде бы решил, что это про него… В конце концов исчезли и усы – на часового кричит «один какой-то человек, должно быть из служащих». Но Зощенко уже ничего не могло помочь.

В декабре 1943-го выходят два постановления ЦК ВКП(б) о литературно-художественных журналах, «Перед восходом солнца» называют в них «политически вредным и антихудожественным произведением». На расширенном заседании президиума Союза писателей повесть оценивают как произведение «антихудожественное, чуждое интересам народа». Самое невыносимое для Зощенко то, что среди оценивающих (Фадеев, Соболев, Маршак и др.) его давний товарищ Виктор Шкловский…

 

Ну а потом вышло печально знаменитое Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», после которого Ахматова и Зощенко в народном сознании слились в нечто единое. Типа муж и жена. Он чего-то там натворил, ну и её заодно прихватили – как чсира (члена семьи изменника родины). Зощенко досталось за книгу «Перед восходом солнца» и за детский рассказ «Приключения обезьяны». Постановление разъяснял в своем докладе секретарь ЦК ВКП (б) А.А. Жданов, специально командированный для этого в Ленинград.

Жданов сообщил, что инициатива Постановления «принадлежит товарищу Сталину» (при дальнейшем редактировании вождь из стенограммы исчезнет ). Ругательски обругал Зощенко и Ахматову («Слякоть, пакостник, этих людей нельзя бояться, на них нужно наступать»). Припомнил шуточки Зощенко из «серапионовой» автобиографии 1922 года: «Об идеологии он говорит гаерским, шутовским тоном». Объявил, что Зощенко устами обезьяны «произносит приговор современному совет­скому обществу». И т.п.

В 1954 году на встрече с английскими студентами Ахматова поступила разумно – сказала, что с докладом Жданова согласна. Зощенко же правоту доклада признать отказался. На последовавшем затем собрании ленинградских писателей от него ждали покаяния. А он лишь объяснял: «На любой вопрос я готовился ответить им шуткой. Но в докладе, в котором было сказано, что я подонок-хулиган, было сказано, что я не советский писатель, что с двадцатых годов я глумился над советскими людьми! Я не мог отвечать шуткой на этот вопрос, и я ответил серьезно – так, как думаю. [… ] Я дважды воевал на фронте, и имел пять боевых орденов в войне с немцами и был добровольцем в Красной Армии. Как я мог признаться в том, что я – трус?.. [… ] Я не стану ни о чем просить! Не надо вашего снисхождения, ни вашего Друзина [один из главных гонителей Зощенко], ни вашей брани и криков! Я больше чем устал! Я приму любую иную судьбу, чем ту, которую имею!» Выступление Зощенко заканчивал в состоянии, близком к обмороку. Выкрикнув последние слова, он выбежал из зала (свидетельствуют очевидцы).

Когда Лидия Чуковская рассказала Ахматовой, как выглядит Зощенко после всех этих событий – «померкший, беззвучный, замороженный, замедленный – предсмертный», – АА заметила: «Бедный Мишенька! Он потерял рассудок. Он не выдержал второго тура». Сдаётся, однако, что она ошибалась: «второй тур» Зощенко выдержал, не уронив чести и достоинства. Другой вопрос – какой ценой…

На смерть «подельника» в 1958 году Ахматова напишет стихи:

Словно дальнему голосу внемлю,

А вокруг ничего, никого.

В эту черную добрую землю

Вы положите тело его.

Ни гранит, ни плакучая ива

Прах легчайший не осенят,

Только ветры морские с залива,

Чтоб оплакать его, прилетят...

Виктория Шохина
louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher louboutin pas cher scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet scarpe hogan outlet air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher air jordan pas cher golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet golden goose outlet max maillots max maillot woolrich outlet