Сегодня 115-летие Алексея Александровича Суркова

16.10.2014

Великие, величайшие произведения созданы в годы войны. Которые до сих пор остаются непревзойдёнными образцами гражданственности, одновременно тонкого искреннего лиризма. Также и высочайшего мелодизма. Поэтому застолья, посиделки, свадьбы и печальные годины в русских домах, – неважно, деревенских, городских, – никогда не обходились и не обходятся без песен из далёкого прошлого. Давно уже ставших народными. Когда автор сливается в своих строках и музыкальной гармонии с душами людей, исполняющими его творения. Растворяясь в нетленной человеческой памяти напевами бессмертных слов, строф.

Вплоть до евтушенсковской антологии «Строфы века» и энциклопедически-фундаментального сборника «500 жемчужин всемирной поэзии». Куда была включена сурковская Землянка. Поставившая автора в извечный пантеон русской лирики своим необъяснимым лейтмотивом счастья, «выплавленного из несчастья».

Так уж получилось, что биография А. А. Суркова стратегически, «статистически точно» совпала с биографией всего военного поколения. Как говорится, вовремя родился! Ибо вся его жизнь, навылет, промерена четырьмя войнами, будто «боевым фронтовым крещением». Определив судьбу и пристрастия, и ненависть и любовь с первых строк: «Каюсь. Музу мою невзлюбила экзотика».

От невыносимого белоэстонского плена и яростного корреспондентского агитпропа – до будущей активной партработы. Без мелкобуржуазных экивоков.

Видно, выписал писарь мне дальний билет,
Отправляя впервой на войну.
На четвёртой войне, с восемнадцати лет,
Я солдатскую лямку тяну.

За неприятие «экзотической выделенности» и «интимно-лирической водицы» Суркова можно ругать сколько угодно, с высоты лет. За то же самое Суркову, равно и всему народу, уничтожившему фашизм, надобно низко, с благодарностью поклониться: А. Сурков, «как впоследствии обозначили литературоведы, не знаменосец, не трубач и не оратор революции, он её “подданный”» (Л.Аннинский).

Основа сюжетов – армия, армейский быт, предназначение солдата. Простые и очень точные стихи А.Суркова рассчитаны на «крепость присяги и тяжесть ружья». Главные герои: «заставская братва». Деревенские, пейзажно-пейзанские сюжеты – редкость. В его текстах, вокруг, повсюду – или предзнаменование войны. Либо же сама война, предметная и обыденная. Без романтики: «…боем кончается день, начатый криком тревоги».

В 39-м, в Финскую, Сурков – зрелый фронтовой газетчик-«бродяга». С 1941-го и до Победы – мстительный, беспощадный, не прощающий врага летописец: «Мёртвый старик в лопухах под забором, трупик ребёнка придавлен доской…».

Тяготение к песенности, описательности, эмоциональности соседствует с лаконизмом, отрывистостью и мощной внутренней энергетикой. Что пошло от старонадёжных, давних его учителей – Некрасова, а также несомненно Д. Бедного, стоявшего у истоков советской массовой песни. К середине 30-х годов Сурков добивается таких несомненных удач, как «Конармейская песня», «Терская походная», «Поволжанка».

В связи с этим интересна история создания знаменитой Землянки.

Стихи Сурков посвятил и послал своей жене Софье Кревс. Как впрочем, посвящал только ей одной всю свою любовную лирику. Однолюб. Хотя женщины вокруг него кружили стаями. Но это к слову…

Через некоторое время он случайно наткнулся на скорописные вирши в блокноте и отдал их композитору К. Листову, посетившему штабную редакцию газеты в поисках новых тем и сюжетов. Через неделю Листов вернулся и наиграл нехитрую мелодию на стихи Суркова. Попросив гитару у местного фотографа.

Спел песню. Вновь ушёл.

«Ну-ка, ну-ка, дай блокнотик, Лёша», – сказал фотограф, подхватив инструмент и на память исполнив-смузицировав «В землянке» отдыхающим бойцам. И ещё раз. Хм, хорош мотивчик. Так и пошло…

Вскоре песню – ноты с текстом и аккордами – опубликовала «Комсомолка». Её тут же запела вся страна, «от Севастополя до Ленинграда и Полярного»:

Ты сейчас далеко-далеко.
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.

То, что до смерти всего «четыре шага» впоследствии наделало шуму в политверхах аргументом деморализации, разоружения и упадничества. Песню даже запрещали, укорачивали. Вымарывая из неё эти злополучные «шаги». Хотя уж куда короче – 2 куплета, 2 припева! Но коварные цензоры требовали и требовали отодвинуть смерть подальше от окопа.

Правда, к тому моменту мелодия неумолимо звучала везде и отовсюду: в самодеятельности, на концертах. Изо всех радиоточек. Поэтому изменить что-либо оказалось невозможно. Даже всесильной цензуре. Не сумевшей-таки выкинуть слов из песни.

…Прошло время. Пожелтели ярлыки. Позабылись обиды, обидные определения, фразы той эпохи, раздававшиеся с диссидентских «застойных» кухонь в адрес А. Суркова: «гиена в сиропе», «партаппаратчик», «казённый поэт», «приближённый», «обличитель» (Пастернака), «подписант» (против Сахарова) и т.д.

Да, за свою преданность партии и стране Сурков «заработал» целую обойму, толстенную нагрудную наградную колодку почётных званий и официальных должностей: депутат трёх Верховных советов; дважды лауреат, член Всемирного Совета Мира; рук. Союза писателей; член КПСС, большевик с 1918 года; Герой Соцтруда, орденоносец… Редактор, переводчик, преподаватель, подполковник СА  наконец.

Не нам судить.

Осталась припорошенная орудийной пылью беспощадная война и её солдаты-герои: матрос, пристреливший смертельно раненого друга; связист, зубами зажавший перебитый провод. Сапёр, наведя мост, взглянувший в небо, где «текли облака, – может быть, от родного колхоза». Разведчик, воскресший после расстрела. Пацан, распахнувший баян на бруствере окопа, под нескончаемой свинчаткой пуль.

Осталось исполосанное прожекторами небо. Оплавленные стволы вражеских танков; наступающие полки русских, советских солдат в раздутых боем плащ-палатках.

Осталась знакомая каждому десятилетняя девчушка – с выбивающимися из-под шапки красными бантами, – выбегающая поутру за палисадник, по листопаду, в сестриных сапожках на босу ногу. Нетерпеливо переминаясь, поджидающая почтальона: «Дядя, а от папы нету?»

Стали в августе ночи длинны, темны,
Осень в стёкла стучит дождём.
Дочка шепчет: «Мама, дойдём до войны
И его домой приведём». 

Игорь Фунт